arbatovagidepar (arbatovagidepar) wrote,
arbatovagidepar
arbatovagidepar

"Болевая причастность" Валерия Лебединского. Продолжение






ГЛАВА ВТОРАЯ

...Лазарь Шерешевский
Без особой вины, по веленью войны,
Из землянок, из хат, из квартирок
Мы одною статьёй, как судьбой, сведены
В номерованной клетке Бутырок.
Истощённые тени зачёркнутых дней
Друг за другом проходят в сегодня...
Были дни голодней, были дни холодней, —
Только не было дней безысходней.

— Это написано в тюрьме, в сорок четвёртом.
— Вас арестовали в сорок третьем?
— Нет, в сорок третьем призвали в армию. Аресто-
вали в сорок четвёртом. По ложному доносу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В один из тех дней раздался звонок. Тот самый, ко-
торого я ждал и боялся.
— Я бы хотела, — сказала Галина Яковлевна, —
взглянуть на ваш альманах. Я же его ещё не видела.
— Естественно. А как же иначе. Когда вам его при-
везти ?
— Как вам удобно. Хоть сегодня.
— В пять, как обычно?
— Буду ждать.
...Один за другим легли в сторону номера, где проза, в силу её специфики, была ещё более жёсткой. «Для внучки, любящей дедушку, — писал я в те дни в дневнике, — проза ГУЛАГа
должна быть совсем невыносимой». Номер за номером, страница за страницей... Мелькали жуткие места, — тогда ещё было много жертв ГУЛАГа: «...Первого сентября 1951 года, когда даже Буратино отправляется в школу, длинный состав телячьих вагонов, над крышами которых из надстроек торчат пулемёты, прибывает на станцию Тайшет. Слышится: «Уж тут научат Родину любить!..»
Напечатано с разрешения автора. Продолжение следует
«...И пригнали по первопутку очередное стадо в Озер-
лаг — особый, закрытый режимный лагерь, что тянулся
вдоль трассы Тайшет—Братск... Я ещё на этапе... захаркал
кровью».
«...Тянули от Ангары ледяные ветра, когда в нижнем бе-
лье вели меня санитары в предпоследний барак — открытой
формы туберкулёза. А последним был морг».
Платон Набоков, писатель, внучатый племянник Владимира Набокова. 10 лет лагерей. Озерлаг.
«...На «мельнице», на «грохотах» пыль стояла столбом...
заключённые болели силикозом, погибали в лагерной медичке.
Моё рабочее место было постоянно сырым. Одежда не про-
сыхала и после работы. На «столах» отравлялись кислотой и
щёлочью. А сушилка считалась сущим адом: там задыхались
от ядовитых испарений. При длительном морозе свыше 60 градусов, когда, отгребая отвал, у бульдозеров лопались сцепления «ножей», нас посылали вниз — пробивать ледяные пробки в выходной горловине лотка. Ломиками вручную мы долбили ледяную корку... Те, кто ковырялись под лотком, впаивались в насыпь почти до колен. Сменщики выколупливали их теми же ломиками..." Юрий Фидельгольц, писатель.
6 лет лагерей на Колыме.
...Я очень внимательно слушаю Галину Яковлевну.
Глаза её светятся будто изнутри. Волосы отливают как
бы отражённым светом глаз.
— Так и живёте? — говорю я. — Муж по году в На-
мибии...
— А потом приезжает.
Она непосредственна. Мила. Озабочена семьёй.
Судьбой сына. Веришь каждому её движению, слову...
Почему же она не просит показать ей альманах? Для
чего меня пригласила? Для чего я приехал?
И вдруг понимаю. Она... оттягивает этот момент,
прекрасно осознавая, ч т о увидит! Чует демократиче-
ские органы печати и сознательно тянет. Как и я.
— Хочу показать вам снимки мест ссылок вашего
деда. Судьба у меня сложилась так, что я побывал во
всех из них, разве что кроме Нарыма. — Кладу перед
ней два снимка:
– Это Сольвычегодск, где на экскурсии не назы-
вают Сталина, а говорят: «Один политический ссыль-
ный...» Хотя накануне сказали, что мы посетим домик
Джугашвили. А это — Курейка. Даже от Туруханска на
отшибе. Чтобы добраться к дому Джугашвили...
Смотрю на неё и вижу... полнейшее равнодушие в
глазах.
— Знакомое вам, Галина Яковлевна? Сами там
были.
— Я никогда там не была, и это мне не интересно.
— Вы?! Не были в этих местах?
Она молчит.
Я удивлён: хотя бы из любопытства, не говоря о
родстве, должна была она непременно объехать эти ме-
ста!...Деликатность не позволяет ей сказать мне: «Нет.
Уберите снимки!»
— Не будем это смотреть, — мягко говорит она. И
улыбается своей милой улыбкой.
«Какая громадная разница во нравах её и деда, —
подумал я в этот момент. — Всего через поколение в
семье палача с его звериной жестокостью, с кричащим
равнодушием к судьбам людей, рождается... чуть ли не
идеал душевного тепла!»
Зудила досада от родственной её близости к нему.
Желание не знать о ней. Но... разве хоть на секунду я
забывал, где нахожусь?! Разве давала мне это забыть на-
следуемая ею фамилия?
Так можно ли без конца и г р а т ь р о л ь в доме
Джугашвили? Пришёл, видимо, час, без которого не
обойтись.
— Неплохо бы дать беседу с вами. Дружеский, от-
кровенный разговор.
— О чём?
— О годах минувших. Быть может, о хорошем, если
вы видели его. Но и о пороках того времени. О разнице
в отношении к дедушке — со стороны вашей и других.
— Хотите, чтоб я говорила?!
— Да.
Она испытующе смотрит. Но больше молчать мне
не дано.
— Знаете, — говорю не громко и раздумчиво, — мо-
жет быть, не случайно в эти дни я посетил моих друзей,
— тех, кто сидел когда-то...
Повисшие секунды молчания.
— Кто они? — голос её звучит в полнейшей тишине.
— Писатели. Лазарь Шерешевский, Платон Набо-
ков, Юрий Фидельгольц.
— И вы... говорили им обо мне?
— Хотите откровенно?
Она молчит.
— Я начинал. Называл вашу фамилию. И... не мог
продолжать, так они напрягались. Я не привык читать
в их глазах такой ледяной холод.
...— ...А ещё, — говорю в поразившей тиши, — есть
понятие «Дети ГУЛАГа». Это сидевшие и это те, у кого
отобрали отца или мать, арестовав нередко на их глазах!
Дети жертв ГУЛАГа.
И тут произошло неожиданное. Как только я про-
изнёс «Дети жертв ГУЛАГа», она показала пальцем... на
себя!
— Вот. — И улыбнулась при этом своей характерной
улыбкой.
— О, господи, как я мог забыть: о н же посадил вашу
маму!
Сказал и обжёгся. Улыбка сошла с её лица. Здесь
«он посадил» звучало не этично. Но главное... непри-
емлемо.
— Простите, — тихо извиняюсь я. Но тут же взры-
ваюсь: слишком разяще. Дед упрятал в тюрьму её мать,
но она... не осуждает его. Больше того: при ней нельзя
говорить о нём плохо.
Я поражён.
— Скажите, вы любили маму?
— А как вы думаете! И она меня безумно любила.
— Помните её арест?
— Нет, я тогда маленькой была.
— Сколько она сидела?
— Два года.
— И что же: ей было хорошо?
Снова пауза.
— Когда ей сказали, — она говорит это тихо, трепет-
но, — что она свободна и может уходить, мама закрича-
ла: «Нет! Не хочу! Я никуда отсюда не уйду!»
— Значит, за два года её довели до такого состояния?
— Да.
...— Вы потом жили вместе?
— Много лет... До смерти мамы в шестьдесят седь-
мом году.

Продолжение следует.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments