arbatovagidepar (arbatovagidepar) wrote,
arbatovagidepar
arbatovagidepar

Categories:

"Болевая причастность" Валерия Лебединского. Продолжение.





ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

В тот самый год Светлана Аллилуева жила уединённой жизнью в США. Она продолжала так жить уже много лет, отдавшись воспитанию своей американской дочки и продумывая не то заветную свою книгу, что напишет, не то как объединить три прошлых книги в одну и как её издать. Была она уже старой, на днях ей исполнилось восемьдесят лет. Позади — огромная часть её американской жизни, включая врастание в американский быт, — длиннейших и радостных десять лет, пока ждала, когда дадут американское гражданство. Но жила, наконец, свободной, вырвавшейся будто из клетки, где держат
несчастных, запуганных зверят, — из дальней и ненавистной России. Позади — поздняя любовь и замужество на... зам-
кнутом, странном, отстранённом от мира кусочке американской земли, о котором она и не слышала, пока её туда не позвали.
Последняя любовь Светланы Аллилуевой. Большая. Подлинная. Всепоглотившая. Я смотрю на плохие снимки в её книге об американском этапе. Сколько времени, знаний, упорства было
вложено в эту книгу, как продумывалась и пробивалась
она, чтобы так сплоховать со снимками! Неприметные,
будто сознательно уходящие от глаз, — это более точно,
чем расплывчатые. Но какие-то серо-тёмные, серые.
Я пытаюсь дорисовать в уме портрет архитектора —
её мужа, хоть на двух из них его можно рассмотреть. Прозаичные, с будничной одеждой Вэса (так звали её мужа),
они далеки от текста с описанием первой встречи с ним.
«Я взглянула на его песочного цвета смокинг, на фиал-
ковую рубашку с оборками, на массивную золотую цепочку с
кулоном — золотая сова с сапфировыми глазами — и подумала: «О, Боже». Но его лицо было строгим и исполненным достоинства, глубокие линии прорезывали щёки — как у Авраама Линкольна. Он был спокоен и даже печален, выглядел лучше всех остальных...»
Я соглашаюсь с её определением «порядочный», ибо
таким его воспринимаю. Намного старше её — почти
под шестьдесят, в то время, как ей было сорок три, «высокий, темноволосый, молчаливый», он словно знаком
мне по Москве. Словно бы я его встречал среди своих
знакомых, — тип скромного, немногословного человека. Фаната в своей работе. Серьёзного и честного. Но глава об их жизни название носит — «Западня»! Пером писателя проводит Светлана по чертежам этой странной, отъединённой земли — оазиса в Аризонской пустыне. Я вижу на ней, как живого, давно усопшего гения, которого звали архитектор Райт, — создателя не идущих в сравнение с известными уникальных церквей и дворцов. Вот на этой земле дочь Сталина повстречала свою любовь. Её заманила в свои края, в покорившуюся ей обитель, вдова архитектора Райта — пожилая, суровая, властная женщина с русскими корнями, продумавшая
задолго до этого её замужество с Вэсом — мужем её покойной дочери, у которого были громадные долги, а дочь Сталина, как писали, была невероятно богата. Это была западня. Светлана пытается её постичь, и в ряде мест ей это удаётся. Рядом с её пером повесть Галины Джугашвили, которую я читал в те дни, — нечто искусственное, дутое. Проза Светланы американских лет — книга «Далёкая музыка» — смесь бытописания и путевых заметок с фрагментами биографий и местных историй, с уходом в её жизнь в России — сочна, насыщенна, колоритна. Порой слишком насыщенна, но из
неё я постиг местный быт глубже, разностороннее, чем
знал. Знания, наблюдательность, анализ, память — всё
это у Светланы есть. Радость и горесть под её пером тут
же передаются читателю. У неё есть мужество взглянуть
на себя со стороны. Нравы, царящие на том отшибе, наглядны. Козни и происки, хитрость и жёсткость; и её,
всё понявшей Светланы, распознавание, удивление,
боль... Она давно была носителем гигантской массы впечатлений. Памятьчатлений. Пространственных и временны
её — от лет со Сталиным, Берией, всем Политбюро,
жизни в Кремле в таком далёком прошлом, что для
большинства людей сейчас всё это то же, что времена
царизма, — сквозь исторические эпохи и пространства,
смены режимов, крушения систем; с громадным и многолетним американским опытом, ближайшим знанием ряда стран, бесчисленным рядом встреч, — до впечатлений от вновь увиденной России, — всё это, даже взятое
в отдельности, уникальная база для пера.
Далёкий от идеализации её как человека, я далёк и
от ругани её, а точней — от предвзятого подхода. Если
хотя бы один автор, в работах которого есть что-то о
Светлане, задался целью её понять, проследить её путь
не в русле приклеенных к ней ярлыков, и не следовать
самому в таком русле, он увидел бы, пусть и на фоне негатива, мучительные борения души...
«После первой книги семейных мемуаров, — читаем
в «Далёкой музыке», — я писала теперь более политическую книгу о бегстве из СССР, чтобы показать моим критикам, что я была вполне осведомлена о том, что происходило в СССР в годы моего детства, знала о безжалостном режиме моего отца, и что я сама никогда не была среди его обожателей»1
Так постепенно, больным путём приходит она к
писательству, ощутив себя как писателя после второй
книги. Читая «Далёкую музыку», я ощущал боль от
того, что ей восемьдесят первый год, что сами возможности уже не те. Мне, человеку с опытом учителя, но
писателю по натуре до такой степени, что я рвался после занятий домой, чтобы писать, родными звучат её
слова: «...я не педагог, а вечный студент... С моим дипломом Московского университета и кандидатской степе-
нью в русской литературе я могла бы стать педагогом
много лет тому назад. Но мне никогда не хотелось этого,
я мечтала писать». «Это было нечто моё собственное, путь, который я могла теперь продолжать».
— Галина Яковлевна, а почему вы поругались со
Светланой? Или... она с вами? Вопрос неделикатный,
и всё-таки. Из-за Сталина?
Она покачала головой: нет, мол, не из-за Сталина.
Задумалась... Я не стал допытываться, надеясь к этому
вернуться.
Господи, до чего же разные они, дочь и внучка.
Предок-то один. Ближайший предок. Только вот дочь
бывает объективна, внучка же — никогда. Правду Светлана пишет об отце, и это мучительно ей даётся. Но
в этой двойственности, в этих мучениях — глубинное
восприятие кошмара и жажда избавиться от него. Прав-
да эта сильней, чем чья бы то ни было — о Сталине. Негатив — из уст дочки!
— Я был поражён, читая её «Письма»,1
— в такт задумчивости Галины Яковлевны говорю негромко, не
спеша, — тем, как даны его последние минуты. Его
смерть и её ощущения, где наряду с теплом душевным,
а оно проступает между строк, и это естественно: ведь
дочка, — кричащий в устах её надлом, душевный прорыв через дочернее, преодоление себя, где первым её ощущением, когда на её глазах он умер, было... чувство освобождения!
— Пусть освобождается, — вздыхает она.
— А у меня не идут из памяти одни её слова. — И от
того, что книги Светланы давно стали моими настольными, я привожу по памяти: «Зимой 1952–1953 годов мрак сгустился до предела... Люди боялись говорить, всё затихло, как перед
грозой. И тогда умер мой отец. Молния ударила в самую
вершину горы, и раскаты грома прокатились по всей
земле, предвещая тёплые ливни и голубое, чистое
небо... Всё так ждало этого чистого, безоблачного неба
без нависших над головой свинцовых туч. Всем стало
легче дышать, говорить, думать, ходить по улицам. В
том числе — и мне»1
Галина Яковлевна расстроена:
— Было бы кого запоминать, — грустно говорит она.
Мы помешали ложечками чай. Едим печенье.
Пользуясь тем, что молчанье затянулось, я всё же не
ухожу от темы, чтобы понять разрыв их отношений на
Пицунде.
— Мне хочется вас понять, Галина Яковлевна... Я
видел о ней передачу из Лондона. По-моему, вполне
нормальный человек. Она мне даже понравилась, если
откровенно. На старости лет дочь Сталина — где-то на
лондонских задворках. Но — спокойно, неторопливо, с
достоинством — об общежитии, в котором жила.
— Ну, что вы хотите, она же не буйно помешанная.
Пьём чай.
— Вы были в Грузии, Галина Яковлевна?
— Ну разумеется, не раз.
— Я помню, когда ехал в Гори (поезд из Тбилиси
шёл несколько часов) на всех станциях, из всех окон —
портреты и бюсты Сталина! Они были буквально везде:
со стороны внешних стен, у входов и выходов из зданий... Я даже иногда вставал на цыпочки, чтобы заглянуть в окно, и видел их в кабинетах.
— Не помню такого... ...должно быть, потому, что ехала на машине.
И вдруг говорит:
— Грузины не очень чтут Сталина.
— Грузины?! — изумился я.
— Они будут произносить тосты, выкрикивать лестное в его честь, но... это не искренне. — Она показала на сердце и покачала головой.
— А кто ж тогда искренен?
— Русские... Есть лишь отдельные люди в Грузии из числа грузин, — закончила она, — кто собирает материалы о нём.
Например, директриса Музея в Гори.
— Так, может быть, ей помочь? — стараясь не вы-
давать злословия, заметил я. Но, видно, в глазах моих
сверкнула усмешка. Она посмотрела долгим, пытливым
взглядом, стараясь понять человека, который с ней говорит... Нервы её сдали — она вышла из комнаты.
«А нужно бы помочь, — думал я. — Скажем, разложить по темам папки: «Преступления Сталина (декабрь 1934–декабрь
1936 гг.),
«1937 год в жизни Сталина»,
«Сталин и «Ленинградское дело»,
«Сталин и «Дело врачей» и т. д.
Это ещё, так сказать, темы для кандидатских диссертаций. Кажется, их пока не предлагают аспирантам. А вот и готовые — для докторских: «Сталин и его кровавая эпоха».
«Сталин и государственные преступления».
«Придёт ещё время, — думал я. — По ним непременно будут диссертации...» Мысли мои прервала Галина Яковлевна. Она тихо вошла, я не заметил.
— Хотите, я расскажу одну неясную историю, которая произошла со мной в Тбилиси? Я не совсем её понимаю до сих пор... Однажды на улице ко мне стал приставать незнакомый грузин. Я прогоняла, пыталась уходить, но он шёл за мной и приставал. Я позвала милиционера, и нас отвели в отделение. Там я сказала всё, как было. Майор записывал, я подписала, и... зачем-то нас повезли в другое отделение. Там снова допрос. И снова запись; в третье, где всё повторилось сначала. Причём, каждый раз меня спрашивали: «Он вам угрожал ножом?» «Нет, — говорю, — не угрожал». Вот если бы угрожал — тогда тюрьма. А так... до пятнадцати суток. Странно это у них... Но главное — в другом. Каждый смотрел в мой паспорт и видел мою фамилию! Но... ни малейшей ре-
акции. Допрос как допрос. И всё.
— Так, может быть, в Грузии это распространённая
фамилия? Ну как у нас — «Иванов»?
— Нет, — покачав с улыбкой головой, тихо произ-
несла она.
* * *
Я много думал потом над словами «Грузины не
очень чтут Сталина», не понимая, не находя ответа,
пока — опять-таки в книге Светланы! — не прочёл:
«Сталин... полюбил Россию и русских, потому что
он любил с и л у, и х о т е л б ы т ь с с и л ь н ы м и.
Утончённая артистическая культура Грузии претила
ему до конца его дней, а эмоциональные, рыцарственные грузины были совсем не в его духе. Ему нужны были сильные и циничные, чтобы выигрывать, а страна песен, танцев и вина производила совсем иной сорт людей».
Но был ещё и дед по материнской линии. Она (Галина) улыбалась, если я его вспоминал, тут было общее национальное начало, но никогда сама о нём не говорила. Ну, мог ли идти в сравнение со Сталиным купец второй гильдии по фарфору, с такими совсем уж «не проходимыми» данными, как Исаак Мельцер? Вот уж и впрямь два деда-антипода — дед Исаак и дед Иосиф! Наверное, мудрый, но бесправный еврей, безвестный провинциальный торговец, и... ставший всесильным главой государства, прославленный «вождь и учитель».
— Вы были в Одессе, Галина Яковлевна? — спросил
её я. — Родине деда Исаака?
— Нет, никогда, — отвечала она. И это казалось
странным...
И Юлия Мельцер — любимая мама, ведь тоже была
из Одессы. Где и когда она там танцевала, в Одесском ли
оперном театре? А может быть, по контракту в какой-
нибудь антрепризе? Два рода и два замечательных края, две ярко-солнечных земли...
— Я-то в Одессе, Галина Яковлевна, — пытаюсь её
разговорить, — два факультета университета кончал,
она — моя юность и молодость. Я в ней в конце пяти-
десятых годов застал ещё то поколение, — ту, царских
времён, интеллигенцию, тех бывших купцов...
Но — ни реакции с её стороны! Не буду сочинять и
приписывать. Как и почему — не знаю.
Продолжение следует
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments