arbatovagidepar (arbatovagidepar) wrote,
arbatovagidepar
arbatovagidepar

"Болевая причастность" Валерия Лебединского. Продолжение.





ГЛАВА СЕДЬМАЯ

О, эти встречи с Джугашвили! Всякий раз они уво-
дили меня в ту — уже дальнюю — эпоху первых после-
военных лет. К киножурналам, радио, газетам, которые
я уже умел читать. Ко всей атмосфере культа.
Я вспомнил прошедшую через годы детства исто-
рию письма вождю. Писала его моя бабушка, но обсуж-
дали все, то есть мама моя, мама папы, его сестра и... со-
седи. Все — искренне переживая за бабушку и волнуясь,
поскольку пишут вождю.
История письма такова.
Папа звал нас к себе из Болгарии, где закончил во-
йну. В самом деле, не виделись четыре года! Стали со-
бираться. А тут... Указ Сталина: нельзя всей семьёй! У
вождя были основания бояться, что если уедет вся се-
мья, там она и останется после всех репрессий. Кто-то
должен остаться как залог. (Понятно, такого слова не
было в Указе).
Кто? Конечно же, бабушка. Молодым восстанавли-
вать семью, а бабушка гарант, что дети вернутся.
И бабушка пишет Сталину:
Дорогой наш, родной Иосиф Виссарионович! Я —
такая-то. У меня было двое детей, сын и дочь (моя
мама — В. Л.). Сын погиб. Дочь с внуком едет к мужу в
Софию. Она подвиг свершала в сорок первом году: под
бомбёжками и обстрелом — санинспектор Кременчуга!
Я остаюсь одна в огромной стране. Знаю, что есть
Закон, что есть Ваш Указ, — всё знаю. Но прошу сделать
исключение: выпустить меня к семье для временного
проживания в Софии. Честью своей клянусь, что все
мы вернёмся. Даже в мыслях у нас иного нет...
Помню, когда она писала, старик-сосед, еврей из
Могилёва, склонился над ней и прошептал: «Эпитеты
нужны. Хвали побольше». Я тут же «схватил» новое для
меня слово и несколько раз его, чтоб запомнить, одни-
ми губами повторил.
Много таких эпитетов было в её письме. Сталин
был в нём великим вождём, величайшим учителем всех
времён и народов, стратегом и гениальным человеком.
Поэтому, когда был получен ответ (конечно, не от Ста-
лина, тот таких писем не читал, — просто из канце-
лярии Кремля), тон его в устах всех знавших звучал...
разве что без эпитетов по отношению к бабушке, но с
таким же вниманием. Такой же лаской. В радужных
пересказах звучал этот ответ. Я слышал его не раз в та-
кой редакции:
Дорогая Берта Наумовна! Мы в Кремле получили
ваше письмо и в Кремле его обсудили. О, как мы вас по-
нимаем! Мы вас глубоко уважаем, но закон есть закон.
Никому не дано нарушить мудрый сталинский Указ.
Так что, мол, и для вас исключения сделать не можем.
Сожалеем об этом. Но вы здесь не одна под опекой ве-
ликого вождя...
...Я рос, и жила во мне эта легенда вдвое больше,
чем в пушкинской сказке: шестьдесят и шесть лет... А на
днях, роясь в старых бумагах, обнаружил я этот ответ.
И... чуть на пол не упал от удивления: ничего такого и
близко в казённой писульке не было! Буквально стро-
ка или две без обращения, лишь адрес с фамилией в
правом верхнем углу:
«На Ваше письмо. Вам отказано при рассмотрении.
Основание: (номер Указа).
Зам. Начальника канцелярии Совмина
(подпись)».
Я был поражён. Что же было с людьми? Для чего
была их легенда?
Молодым этого не понять. Это — как обнаружен-
ный мной недавно эпос: «Золотой души человек. Бу-
рятская легенда о Сталине». (Таких книг было много.
Удмуртских, башкирских, адыгейских). Тиран убивает
миллионы людей, депортирует целые народы, а в серд-
цах их жива добрая легенда. Так им теплее.
...И в памяти встал во всей своей жути один только
день пятьдесят второго.
Один только день.
Мы жили в квартале от главной улицы в Херсоне,
она называлась Суворовской. Ходьбы до неё минут
семь. Но, облазив соседние здания, я нашёл проход-
ной двор — сложный, путанный путь, но «таинствен-
ный», потайное влечёт мальчишек. Я входил в деревян-
ный, затхлый коридор, поднимался крученным ходом
на убогий второй этаж, шёл по грязной веранде мимо
низких окон, сквозь которые были видны теснота и
бедность квартир; вновь спускался во двор с бельевы-
ми верёвками — атрибутом южных провинциальных
городов, и теперь только — после всего — выходил через
него на Суворовскую.
Так я сделал в тот день. Пролез, нагло глядя в чужие
окна и рассматривая сцены ссор. И вдруг...
Нет, я знал уже, что из этого двора, как и из других,
исчезают люди. Видел офицеров в неармейской форме,
о которых боялись говорить, и которые входили в дом
одни, а уходили с кем-то третьим.
Но сейчас...
Я, кажется, знал эту семью. Или так мне казалось,
так много раз наблюдал её через окно: муж, жена и ма-
лыш — красавчик лет пяти.
Сейчас за окном была не просто тишина. Мне
почему-то стало жутко при виде этой кричащей пустоты
ещё до того, как я увидел, не сразу разглядев и не поняв,
что вижу... труп этого малыша в необычной позе. Он,
видно, побежал за мамой, которую уводили офицеры, и
один из них сбил его сапогом в лицо. Малыш стукнулся
головой о стенку, лицо было размозжено, и умер. А хлы-
нувшая и застывшая кровь прилепила голову к стене.
Окно было раскрыто, двери тоже. Шкатулки выдви-
нуты, вещи разбросаны... По сквозняку летали письма
и конверты, вообще множество бумаг, найденных и от-
брошенных при обыске.
Я снова переводил взгляд на мёртвую голову ребён-
ка, не в силах сдвинуться, идти дальше... Это была, как
я помнил, простая семья. Простые люди. Их интересы
вращались вокруг бытовых забот, цен на рынке, и уж
никак они не были похожи на иранских или англий-
ских шпионов; ничто, ровно ничто не говорило, что это
враги народа...
* * *
Не помню, как я спустился по крученным коридо-
рам во двор. Не помню, как вышел на Суворовскую.
Был канун Первомая, и вокруг радостно предвку-
шалась демонстрация. По Суворовской — квартал или
два — тянулись счастливые колонны со знамёнами и
огромными портретами Берии, Маленкова, Суслова...
А над ними — на большой высоте, прикреплённый не-
зримыми канатами, парил тот, кто нёс счастье в каж-
дый дом, в каждую семью.
«Генеральная репетиция», — шепнули за моей спи-
ной. Ряд идущих впереди колонны студентов вдохно-
венно и радостно запел:
На просторах Родины чудесной,
Закаляясь в битвах и труде,
Мы сложили радостную песню
О великом друге и вожде.
И на крыльях всеобщего счастья громогласно гря-
нул припев:
Сталин — наша слава боевая,
Сталин — нашей юности полёт.
С песнями, борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идёт.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
...Я снова в Херсоне — спустя целую жизнь. Страш-
но вымолвить: шесть десятилетий!
Те же улицы, тот же двор. Помните: проходной на
Суворовскую? В нём, кажется, ничего не изменилось, и
если с Суворовской заглянуть, не входя, можно увидеть
ту же лестницу. Гнилую, наверное, но ту же. Те же, за
крученными зигзагами, угадываю ходы внутри.
Хотел было войти, но не вошёл. Ни с Суворовской,
ни с Комсомольской, хотя обходил этот двор с двух сто-
рон. Боюсь напомнить себе тот день.
Тот разор.
Ту жуть.
Всю жизнь бегу от повтора состояния, которое вы-
звал мальчик с прилепленной к стенке головой... Всю
жизнь, лишь стоит представить ту сцену, — в ушах стоит
«Песня о Сталине». И бесконечные ряды демонстрантов
возносят ему хвалу...
* * *
...Я прибежал с Суворовской домой, естественно,
потрясённый увиденным. Стал громко рассказывать
папе и маме, что только что видел.
— Дурак, замолчи! — сказал шёпотом папа. Он сразу
уловил, о чём это я, и что надо бы резко пресечь, чтобы
мне было неповадно. И, наступая на меня, повторил: —
Молчи! Ты ничего не видел. Понял?! Не видел ничего...
или я тебя сейчас убью.
Мама глянула за окно, — там виделись люди, и, рез-
ко закрыв форточку, тихо произнесла:
— Если кто-то тебя услышит, нам не сдобровать. —
И тоже придвинулась ко мне. Я вдруг оказался прижат
ими к стене и побелел от испуга, но ничего не понимал.
И, так как не унимался, доказывая, что да, уж конеч-
но, видел, почему они мне не верят: так жутко стекала
кровь с мёртвой головы, и так, в таком виде, застыла,
и кто мог сделать такое, как не те, в зелёном, которые
ходят по ночам, чтобы хватать людей, — отец расстегнул
кобуру револьвера, и... я не успел опомниться, как дуло
сверкнуло предо мной!
— Не надо, — сказала мама. И встала между мной
и отцом. Меня потрясло, что, волнуясь, она произнесла
это тихо, твёрдо. Больше того, в тон отцу пригрозила: —
Хоть одному мальчишке в классе, соседу... Понял?! Ни-
кому!
Папа, видно, волнуясь, забыл опустить оружие, и
дуло револьвера упиралось ей в грудь.
— Ни-ко-му! — повторил он властно, и, обращаясь
к маме: «Он должен это понять», оружие опустил, но не
спрятал. — Поклянись, что будешь молчать!
— Кля-я-нусь, — я трясся от страха. — Я кля-ну-
юсь.
— Смотри мне, — сказал отец. И спрятал оружие.
Они отошли и шёпотом продолжали о чём-то говорить...
Я замолчал. И ни в школе, ни дома, ни на улице ста-
рался уже не болтать.
Спустя несколько лет постепенно я стал ощущать
то жестокое время, и до меня стала доходить катастро-
фа, в которую я ввергал папу и маму, а заодно и себя.
Вся глубина опасности неосторожных слов... Насту-
пал перелом в моём сознании, замасленном славой
любимого вождя, запуганном постоянной оглядкою,
замученном внутренним страхом, — так трудно пока
сознаваемый, болезненный, неожиданный, от ис-
кренних слов почитания и искренности любви — к
таким же глубинно искренним, жестоким, увесистым
словам. К выстраданному всей глубиной души пожизнен-
ному проклятию...
Продолжение следует.
Subscribe

  • Моя полиция меня бережёт

    Пятнадцатилетняя самарская школьница, в убийстве которой сознался полицейский, за полтора часа до смерти пригласила подругу заняться спортом,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments