August 28th, 2015

О жизни афганских женщин, вспоминая чеченскую "свадьбу тысячелетия"

Оригинал взят у radulova в Книготорговец из Кабула
Попав в Кабул вскоре после бегства талибов, норвежская журналистка Осне Сейерстад поселилась в доме книготорговца, чтобы наблюдать жизнь обычной афганской семьи, делить ее заботы, радости и горести. Затем она записала свои наблюдения. Ее книгу я прочла давно. Но сейчас перечитать захотелось. Вот некоторые цитаты:
Я была гостьей, но очень быстро привязалась к хозяевам. Они были щедрыми и открытыми, а то, как они обо мне заботились, словами не описать. Мы провели вместе немало хороших минут, но я еще в жизни ни на кого так не злилась, как на семью Хан, и редко с кем так ссорилась, как с ними. И никогда еще мне так сильно не хотелось ударить кого-то, как некоторых из них.
Причина моей злости всегда была одна и та же - обращение мужчин с женщинами. Превосходство мужчин считалось настолько естественным, что редко кто пытался его оспорить. Для большинства было совершенно очевидно, что женщины глупее мужчин, что мозгов у них меньше и мыслить логически они толком не умеют.
...Я носила паранджу еще и затем, чтобы на своей шкуре прочувствовать, каково это - быть афганской женщиной. Каково это, пробираться в конец автобуса к трем последним рядам, предназначеным для женщин, когда салон почти пуст. Каково это - забиваться в багажник такси, потому что на заднем сиденье устроился мужчина. Каково это - чувствовать на себе взгляды мужчин и получить от прохожего свой комплимент за то, что ты высокая и привлекательная паранджа.
А как со временем я ее возненавидела! За то, что давит на голову, вызывая головную боль. За то, что сквозь сеточку из ниток плохо видно. За то, что в парандже ужасно душно, быстро начинаешь потеть, и все время надо смотреть под ноги, чтобы не наступить на подол. За то, что она собирает пыль, очень быстро пачкается и ужасно мешает. С каким облегчением я ее снимала, возвращаясь домой!
---
Султан Хан решил, что пришло время подыскать себе новую жену. Он присмотрел трех девушек, что могли бы подойти на роль его жены. Все они были здоровые и красивые и принадлежали к его клану. В семье Султана не принято заключать браки с чужаками, считается, что разумнее и надежнее выбрать будущего супруга из числа родственников, чаще всего это бывают двоюродные братья и сестры.
Султан решил начать с шестнадцатилетней Сони. И пока он обдумывал, как бы посвататься к избраннице, первая жена Султана оставалась в счастливом неведении, что все мысли ее мужа занимает девочка, родившаяся в год их свадьбы.
Collapse )

Около 2,5 тысяч беженцев погибли в этом году в Средиземном море,

пытаясь нелегально переправиться в Европу, говорится в отчете ООН. В целом более 300 тысяч человек предприняли попытку нелегально перебраться в Европу.
Почти 200 тысячам беженцев удалось добраться морским путем до Греции, еще 110 тысячам — до Италии. Ранее сообщалось, что число беженцев и нелегальных мигрантов в Европе достигло рекордных значений конца Второй мировой войны. В июле число зарегистрированных мигрантов в ЕС достигло 107,5 тыс. — это втрое больше, чем в июле прошлого года.

Не знаю, смотрели ли вы вчера программу «Прямой эфир»,

снятую в реальном прямом эфире с криками, фриками и шпагатами, но она ставила перед собой задачу обсудить толерантность в России. Сперва обсуждали гомофоба, уволенного из американской компании после гадкого комента на корпоративном сайте. Мужик договорился о компенсации при увольнении, а потом пустился во все тяжкие, типа, он в суд пойдёт, хотя своей рукою написал про увольнение по собственному желанию. Поскольку в студии был мой любимый Аркадий Мамонтов и ещё пара православных фриков, то лексика при обсуждении использовалась такая, что на канал не сложно подать в суд. Мне комментировать тут нечего, я легко расстаюсь с гомофобами в своём окружении, как и с любыми фашистами, и приветствую, когда это делают компании.
Вторым номером шла Собчак со своим весофашистким «ненавижу жирных, пусть спят с дальнобойшиками», и ей отвечали на это пухленькие модели. А потом появился президент ассоциации дальнобойщиков, на фоне интеллекта которого тексты Собчак оказались непоправимо петеушными. Потом пришла красавица Настя Волочкова и подсела с обалдевшему от её общества Майклу Бому, но больше рассказывала о собственной растяжке, чем о толерантности.
Под финал вспомнили о сестре Водяновой и аутистах. Психиатр спорил о них с психотерапевтом, но умнее всех оказался Отар Кушинашвили, сказавший, мол, я из тех мест, где не бывает больных детей, а бывают только любимые всем обществом дети. И психотерапевт, возглавляющий Центр проблем аутизма, подтвердил, что на Кавказе никогда не встречался с дискриминацией больных детей.
Какая-то тетушка всё время нудела простынями из святого писания, хотя я ей пять раз напомнила, что мы в светском государстве, и её личная религиозность в данном контексте не обсуждается. Но тетушка была незатыкаема и начетнически трындела дальше, мешая людям говорить и создавая брак по звуку. Не тетушка, а катастрофа для прямого эфира.
Под финал Борис Корчевников процитировал своими словами Декларацию прав человека о том, что все люди могут быть разными, но одинаково защищенными от дискриминации, хотя прежде с этим спорил, переходя на терминологию типа «грех». Удивительно, что, защищая один сегмент толерантности, например, с инвалидами, в России считается нормальным порочить остальные её сегменты. Страна безусловно цивилизуется, но почему-то частями, ломтями и секторами... если не сказать, зонами.

Исследователи сумели доказать, что медитативные практики действительно повышают



способность организма реагировать на внешние раздражители и обостряют чувства. Подробнее с выводами ученых можно ознакомиться в журнале Scientific Reports. Эксперименты проводились в полной тишине, после того как каждый испытуемый проводил в медитации минимум восемь часов в сутки. Для того чтобы проверить, изменяется ли способность организма реагировать на внешние стимулы после медитации, исследователи использовали стандартный неврологический тест: к коже человека прикасаются два предмета с маленькой площадью, например иголки, причем расположены они на очень маленьком расстоянии друг от друга, таком, что испытуемый ощущает их как один предмет. Затем иголки постепенно отдаляются друг от друга. Чем быстрее человек поймет, что предметов на самом деле два, тем выше его чувствительность. Оказалось, что дзен-буддисты начинали чувствовать две иголки тогда, когда расстояние между ними на 15–25% меньше, чем в случае с обычными людьми. Авторы исследования уверяют: результаты их работы доказывают, что медитативные практики действительно обостряют способность человека воспринимать окружающую действительность.

Решение об освобождении Васильевой требует проверки!

Оригинал взят у georgy_fedorov в Решение об освобождении Васильевой требует проверки!
Направил запрос на имя Председателя Верховного Суда РФ с просьбой о проведении проверки решения об условно-досрочном освобождении Евгении Васильевой, вынесенного судьей Судогорского районного суда Ильей Галаганом.



Сева-Cева Новгородцев, город Лондон, Би-бе-си... Наши программы должны драться за такого ведущего!

Последний выпуск передачи ведущего «Би-би-си» Севы Новгородцева выйдет 4 сентября, сообщается в твиттере «Би-би-си». В связи с этим было опубликовано видео с яркими моментами из выпусков передачи «БибиСева». Сева Новгородцев уехал из Советского Союза в 1975 году. Он известен как ведущий музыкальной программы на «Би-би-си» под названием «Программа поп-музыки из Лондона». Программа поменяла название в 1991 году на «Рок-посевы», под которым выходила до 2004 года. Первый выпуск передачи «БибиСева» вышел в 2003 году, ее девиз — «новости с человеческим лицом».


На праздновании 70-летия Севы в Питере

В сотый размещаю старый текст из своей повести "Уроки Европы".
Это интервью я делала в Лондоне для самой себя, а не для прессы в перстройку.

Сева Новгородцев как зеркало русской эмиграции

Сева и Карен живут в небольшой квартирке в садовом этаже в центре Лондона, состоящей из пяти-шести маленьких комнат, которые Сева отделал и отстроил собственными руками. Жилье в меру уютное, в меру пижонское, коты имеют свои отдельные кошачьи двери, ужин накрывается со свечами. Набор приемов, рассчитанный на совка: "во как я устроился", Сева прокручивает с достаточным тактом. Квартира его после особняков родичей кажется мне, конечно, студенческой обителью, но ведь рассчитывать на замок с озером, эмигрируя, глупо, особенно порядочному человеку.
Сева, стройный, седовласый, немного усталый парень без возраста, воспитавший под глушилки не одно поколение на родине, до сих пор проходит у нас по статусу заурядного эмигранта. А ведь большинство эмигрантских амбиций было устремлено на нежность к самим себе, вместо нежности к тем, кто остался; большинство свободных голосов превратилось в курятники, отражающие нашу жизнь в кривых зеркалах междусобоя. Несостоявшиеся в Союзе писатели и журналисты, в масках пророков, соревновались в пошлости, бестактности и приблизительности; а мы верили каждому слову "оттуда". В этом смысле Сева - образец хорошего вкуса и хорошего тона, а главное - чуткости по отношению к совку, которому он может что-то объяснить из своей радиостудии.
За столом с красным итальянским салатом, пирогом с севрюгой и французскими блинами (Сева и Карен - кухонные гурманы) мы решили включить магнитофон, так что беседу привожу полностью.
Сева. В Англии люди управляются или самоуправляются на месте, и от высших властей зависят в гораздо меньшей степени, чем у нас в стране. Распределение в Англии тоже идет так, как у нас когда-то было, сто там с лишним лет тому назад. Что производится, то и потребляется. Поэтому общество раздроблено на буквально атомарные частицы, и человеку, привыкшему к тому, что все идет по иерархической лестнице сверху, никак к этому не привыкнуть. У меня есть приятель, оперный критик, он мне говорит: "Сева, я до сих пор жду звонка из райкома, чтоб мне сказали, что мне делать."
Я. Сева, ну а вы как к этому привыкли?
Сева. Видите ли, к эмиграции нужно готовиться долго и серьезно. Я к этому готовился, еще не зная, что уеду, буквально с восемнадцати лет. Увлекся языком на чисто филологическом уровне. Язык не существует отдельно от культуры, постепенно я дошел до того состояния, что не мог читать по-русски. Я ушел во внутреннюю эмиграцию. Так получилось, что профессии я менял каждые пять-семь лет. Я был переводчиком, моряком, инженером, музыкантом. В юности очень хотел стать актером, пытался поступить в театральное, ничего из этого не вышло, и батя определил меня в мореходку. Я проплавал год в эстонском пароходстве в загранку, получил английский диплом и ушел в джазовые музыканты.
С рок-группой мотался по гастролям и к 75 году, когда в СССР запас творческого пространства был исчерпан, начал потихоньку задумываться. Потому что тогда, если ты был внизу, тебя не трогали - играй, что хочешь, как только ты выходил на более высокий уровень - репертуарный контроль усиливался. Поработав в Москонцерте я пережил такое, что можно писать роман. Там нас и стригли, и брили, клеили на нас усы и парики. Все это называлось "Добрые молодцы".
Я. Помню этот ансамбль, это было ужасно.
Сева. Ага, но ведь "Добрые молодцы" - это была ширма. Мы пели забытые русские песни, и за это нам разрешали не стричься. Остальных насильно-стригли. А я был руководителем, пока, пораженный копьем, не пал на поле брани. Было это так. Мы пели на Сахалине, и оттуда наваляли коллективную бумагу о том, что мы оскорбляем русский фольклор, аккомпанируя себе на японской аппаратуре. Мы были молодые, озорные, сели и написали ответ, что ежедневно и ежечасно сотни пианистов оскорбляют бессмертные произведения Чайковского, исполняя их на роялях фирмы "Стейнвей" и "Блютнер". Последнее слово все-таки осталось за ними, они написали подметное письмо в Министерство культуры, после чего с руководящей работой мне пришлось расстаться, за что я судьбе чрезвычайно благодарен.
К тому времени я увлекся йогой и голоданием. Я голодал три дня, неделю и потом три недели - конечно, под наблюдением врача. И вот на шестнадцатый день у меня началось просветление. Плоть была уже убита, дух возвысился, я посмотрел на себя со стороны и пришел в ужас. Я понял, что занимаюсь совершенно не тем: какой-то саксофон, какие-то выходы на эстраду, дешевые девицы, популярность, афиши, касса, успех. И я подумал: зачем я все это делаю? И я уволился с работы, и восемь месяцев лежал на диване и думал. Честно говоря, на отъезд меня подбила бывшая жена.
Я. Она - еврейка?
Сева. Нет, она - татарка, но рвалась в Израиль. А я по отцу - еврей, по матери - русский. Мы получили вызов. В землю обетованную ехать мне не хотелось. Евреем я себя чувствую только, если обзовут. Я, вообще, не знал, куда я еду, я знал - откуда. У меня был тупик, и было все равно, где начинать. Ехал без всяких иллюзий, зная, что меня ничего не ждет, и когда прибыл в Италию, записался моряком и подал документы на Канаду, потому что кому нужен саксофонист. К счастью, оказалось, что у Канады нет своего флота.
И тут меня нашел человек, который работал на Би-Би-Си. Он приехал к своей матери буквально в нашу квартиру, хотя эмиграция была разбросана по трем городам. Я сдал ему обычный экзамен на перевод и на чтение и начал ждать. Вообще, в истории моего попадания на Би-Би-Си такое количество мистических совпадений, что я никак не могу считать этот путь случайным. Пока я ждал, я помогал с переводами одному американскому священнику и был вовлечен в церковную работу. Оформлял паспорт в Англию, и это было бесконечно.
Я. На что вы жили все это время?
Сева. Сначала на пособие, потом написал какой-то учебник русского языка, он не вышел, но деньги заплатили.
Потом обучал людей вождению. И вот я живу, хожу раз неделю в контору, не получаю паспорта и чувствую, что обстоятельства что-то хотят сказать мне. А к этому времени а был так глубоко погружен в церковную деятельность, что созрел для крещения. Пришел к своему другу американцу и попросил, чтобы он крестил меня. Он сделал это в церкви пятнадцатого века, в мраморном бассейне, это было невероятно красиво.
И после этого со мной начинают случаться странные вещи. На следующий день прихожу в контору и меня узнает чиновник, которому я сдавал документы, он запомнил меня, потому что у него сын Ренато, а у меня - Ренат. И он неожиданно соображает, что засунул мою папку случайно в нижний ящик стола, откуда бы ее никто никогда не извлек на свет божий, и мгновенно оформляет паспорт. И я еду, и в Риме на площади покупаю у голландских студентов за гроши старый "фольксваген", и вижу, что первые буквы на нем "Ди" и "Джей" - традиционное изображение диск-жокея. И вот я приезжаю на этом "фольксвагене", и получаю музыкальную передачу.
Я. Сева, вы говорите так, как будто это так просто, приехать и получить на Би-Би-Си передачу.
Сева. Я и говорю, что это мистика. Я начинаю делать пробные материалы, и человек, делавший передачу обнаруживает богатого дядюшку в Калифорнии. И дядюшка ему говорит: что ты там гниешь на Би-Би-Си, приезжай ко мне, будешь торговать недвижимостью. И он уезжает. Здесь ведь никого не увольняют просто так, мы бы с ним до ста лет вместе делали передачу.
Вторую, немузыкальную передачу я предложил сам. Начальство пошло на колоссальный риск. Это был новый жанр, бессценарное радио, чистый импровиз. Они долго не верили, что русский может делать такую передачу, они же знают, что у нас без бумажки "здравствуйте" никто не может сказать. В общем и сейчас никто не верит, что вся передача делается моими двумя руками за час до выхода в эфир. Напряг, конечно, сильный, но у нас есть ангел-хранитель, тфу, тфу, тфу, все концы совпадают с концами, все каким-то мистическим образом стыкуется. Я просто нахожусь в медитационном состоянии. У меня в принципе антижурналистский подход к делу. Все, что должно придти, придет само. Они считают, что это чисто русский подход и он требует состояния полной открытости миру.
Я. Сева, как вы адаптировались к английской жизни я вот, например, тут просто ничего не могу понять.
Сева. А кто вам сказал, что я адаптировался? Тот же оперный критик звонит мне третьего дня, он рассорился со своей подругой-англичанкой. "Старик, говорит, умоляю, найди мне любую женщину, женюсь на ком угодно. Ведомости не могу заполнить." Ведь каждое утро по почте приходят разные анкеты, и надо сообразить, что где писать. Жизнь здесь невероятно сложна на юридическом уровне, и среднему человеку нужно очень много знать. А русский с его безмерной верстой, с его неопределенным понятием времени, со словом, которое он дает, а потом берет обратно, выжить сам не может.
Уж как здесь не обангличанился, как не стал собранным, все же я без жены-англичанки часто бы оказывался полным котенком. Этот недостаток на бытово-юридическом уровне русскому человеку восполнить нечем. Здесь очень сложная структура общества и нашими мозгами ее понять невозможно.
Я. А психологические стороны?
Сева. С моего флотского периода, когда я плавал заграницу помощником капитана, у меня сложилось впечатление, что русскому человеку за границей жить не надо. Он будет всегда гражданином второго сорта потому, что теряет все свои языковые и культурные привычки и накопления, и восполнить все это невозможно. Это я и теперь говорю отсюда.
Я. Сева, а как привыкнуть к тому, что телефон платный, и вода, и отопление, что все время надо считать?
Сева. Я на это махнул рукой. Мы об этом не думаем. Я верю в метафизический принцип: пьющий воду - получает на воду, пьющий коньяк - получает на коньяк. Конечно, как я в России жил не по средствам, так я и здесь живу не по средствам, только в Москве я был должен друзьям, а здесь - банку.
Я. С кем вы общаетесь?
Сева. Масса приятелей, а друзей в нашем, русском смысле нет. Друг у нас - это человек, к которому ты можешь прийти, чтобы пожаловаться, довериться, положиться. Здесь полагаться можно только на себя. Друг у друга здесь десятку не стреляют, и даже сигарету. Люди, приходя в гости, занимаются чисто интеллектуальной стимуляцией друг друга.
Я. Сева, а на что вы живете?
Сева. Вообще-то, я работаю, как вол в тридцати областях. На Би-Би-Си, потом у нас с женой фирма, мы консультируем какие-то фильмы. Она - актриса, я - член профсоюза актеров, попадаю в какие-то их дела. Делаю адаптации сценариев. Люблю строить квартиры. Вместо спорта, а ведь это безумная идея - бежать, обливаясь потом, или лупить ракеткой по мячу, я люблю выйти с утра с рубанком и строгать там какую-нибудь ногу для стула. У меня нет художественного таланта, и поэтому я выражаю себя через строительство. Меня, например, очень занимает, почему бетон, будучи жижей, застывая, становится камнем. Я даже собираюсь написать об этом книжку. Все, что здесь есть, я построил сам.
Я. Англичане любят сами работать в своих домах, это я знаю.
Сева. Да. Это мы привыкли к дармовому труду, к тому, что придет дядя Вася и сделает все за трешку или тетя Даша будет на вас всю жизнь ишачить за чечевичную похлебку. Здесь - права человека. За починенный кран с вас слупят сорок фунтов. Кстати, я ведь ушел из штата Би-Би-Си, чтобы иметь свободное время, и если со мной, не дай бог, что случится, то я буду точь в точь таким, каким был в бытность свою эстрадным музыкантом: нет концерта - нет ставки.
Я. Можно себе позволить работать только журналистом, как наши?
Сева. Трудно. Только, если сидеть дома, как барсук. Hо я не могу быть только журналистом. Мне неприятно, что я торгую своим происхождением. Что это за профессия -- быть русским? Случись мне разругаться завтра с Би-Би-Си, кому я нужен? Я пытаюсь стать обыкновенным человеком, вот как столяр, плотник.
Я. Сева, а как насчет ностальгии?
Сева. Наша волна эмиграции уехала от совершенно невозможной жизни, мы уехали, чтобы никогда к этому не возвращаться. Ностальгия, конечно, есть, но это скорей тоска по друзьям, по своему учебному заведению. Очень бы хотелось попасть в мою школу в Таллине. Я ведь кончил школу в Эстонии, это еще одна из причин, по которой мне в эмиграции легче, чем другим. Я вырос в эмиграции, в Эстонии русскому жить тяжелее, чем в Англии. Эстонцы такие, очень уж саксы. В среде англичан проще, особенно в среде шотландцев. Они очень похожи на русских, они даже пьют как архангельские. Я разделяю людей на две категории по тому, как они пьют: одни относятся к рассудочным расам - они выпили, им уже хватит, я, к сожалению, такой. А вот шотландцы, татары и архангельские - чем больше пьют, тем больше хочется. Пока не упали - пьют.
Я. Сева, спасут ли Россию от пьянства повсеместно введенные пабы?
Сева. Конечно. Англию же спасли. Дозволенное питье не привлекает. Так же раньше было с поездками за границу: как выехал, так и остался. А теперь приедет, посмотрит, понюхает и обратно. В Лондон последнее время приезжает масса народу, ни у кого не было особенного желания остаться. Я имею в виду яркую интеллигенцию; конечно, середняк-неудачник шизеет от любой витрины, ему кажется, что беды не в нем, а в стране. Но он здесь тоже никому не нужен.
Я. Как живет театральная интеллигенция в Лондоне?
Сева. В Англии около 30000 актеров. Работу из них имеют примерно 10000, остальные перебиваются. В театр попадают по жесткому конкурсу, труппы рождаются и распадаются на глазах. Уверенности в завтрашнем дне никакой, актер абсолютно бесправен. Конечно, у него развита профессиональная гибкость, нет чванства, но ведь и процент самоубийств в этой среде жуткий. Это принцип тот же, что и во всей капиталистической экономике.
Я. Я не верю, что психическая нестабильность может давать высокий профессионализм, а главное, что это можно оправдать с точки зрения нравственности. Кидать актера от режиссера к режиссеру все равно, что ребенку каждый день приводить новую няню.
Сева. Конечно, но ведь всякий национальный театр развивается в рамках национальной психологии. Вся русская культура, как и итальянская, семейно-психологическая. Как воспитание актеров, так и воспитание детей складывается здесь прямо противоположным образом. Нашего русского инфантилизма здесь нет, в восемнадцать лет человек уходит из дома, чтобы научиться на себя зарабатывать. Здесь четырнадцатилетний подросток вам подробно объяснит, почему он делает это, а не это. Он уже отвечает за собственные действия и собственное мировоззрение. Но зато и со стариками здесь никто не носится, здесь нет столь сентиментального отношения к родителям. Все это связано со старой колониальной психологией, когда ребенка с детства готовили к карьере в колонии. Видите, империи давно нет, а нация все еще носит форму.
Я. Вы считаете, что инфантилизм - первое определение нашего состояния умов и по сей день?
Сева. Нет. Все изменилось в СССР. Если поколение наших отцов было советским, наше поколение - антисоветским, то сегодня на арене появилось новое поколение "асоветское". Оно советскую власть просто в упор не видит. Это поколение выросло в среде творческой молодежи, особенно в рок-музыке. Року я благодарен за то, что он, как жанр, как форма, дал возможность появиться поколению, более свободному, чем мы. Я все время с чем-то боролся, а сегодня время начинать что-то строить. Раньше я был "врагом народа", "отщепенцем", у меня целая коробка вырезок из советских газет. На моих передачах масса людей в КГБ написала диссертации. Цитаты мои фирурировали как образчики подрывной работы в книгах всех советских обличителей. А теперь я же призываю начинать строить. И мне очень важно передать эстафету.
Я. Сева, по ту сторону вы были национальным героем, а здесь на Би-Би-Си?
Сева. Ой, лучше об этом не вспоминать. Все свои хохмы я протаскивал контрабандой. У меня была очень жестокая редактура. Я ведь привез с собой весь свой гастрольный опыт, весь фольклор, от которого англичане падали в обморок. Я долго их приучал. Но, как гласит английская поговорка: "Начинающий со скандала кончает жизнь институтом." Я вырос на джазовых передачах из Америки, на абстрактном символе свободы. Эту идею раскрепощения я пытался двинуть в своих передачах на шаг дальше. Все мои приколы были направлены на одно: высвободить подсознание. Недоверие к нашей академической советской наукообразности, когда любая простая мысль высказывается профессионально-непонятным языком на двух страницах, то, чем и по сей день страдает наша критика, вызывает у меня жуткую злобу. Я пытался говорить со своими слушателями не простецким, а простым языком. И, кажется, мне это удавалось, у меня пудов пять писем-исповедей.
Я. Сева, что вы переводите из литературных произведений?
Сева. Сложный вопрос. Я не просто переводчик. Я как бы сижу на культурном заборе, на мне замыкаются оба потока. Я точно знаю, что переводить можно только общечеловеческие ценности. В России все идет на надрыве. Англичанам кажется, что мы каждую секунду переигрываем. Русская драматургия кончилась здесь на Чехове. Чехов им близок, потому что там есть вопрос о земле. У каждого англичанина есть сад, ему про это интересно. Или вот, например, плохой спектакль студии "Человек" про то, как пьют чинзано, имел успех в Шотландии, где каждый второй - пьяница. Это очень тонкое дело, поэтому я стараюсь не переводить, а адаптировать.
Я. Легко ли совместить русского с англичанином?
Сева. Невозможно. Русский совместим с американцем, итальянцем, французом, хотя француз уже хитрее и закрытее. Но с англичанином, с его клубной философией, с его рассудочностью... Русские люди - люди эмоционального подхода к жизни, чувственного решения. У англичан рассудок каждую минуту начеку. Пример: телевизионная передача, в новостях показывают человека, у которого погиб кто-то близкий, он рассказывает об обстоятельствах. В девяти случаях из десяти этот человек считает, что плакать он не имеет права. Высшее проявление характера у англичан - остаться рассудочным вплоть до момента смерти. Они очень боятся быть похожими на людей. Англичанин боится общего, хотите ему рассказать про океан - покажите каплю воды, остальное он домыслит сам. Здесь существует культура недосказанности. Если рассказываешь историю целиком, они ужасаются, прячутся в свою скорлупу и слушать не хотят. А наши привыкли рассказать все, да еще на пальцах объяснить, да еще громким голосом, да еще кулаком запихнут, если в горло не лезет. Правда, у нас начали появляться люди, умеющие отсекать свои чувства. Здесь ведь как только ты повысил голос, ты уже не профессионал, ты уже существо второго сорта. А какому русскому хватит сил, проиграв спор, уйти с достойным лицом. Мы ведь ведем себя как дети, в основном. Вместо строгого папы и мамы у нас советская власть, КГБ, мы против них протестуем, ножкой бьем, кидаем книжки. А как только мы начнем отвечать за свои действия, модель поведения изменится. Я уезжал в 75 году, тогда вся страна вместе с Брежневым говорила "сиськи-масиськи" вместо "систематически". Приезжаю в Италию, а там подойди к любому мусорщику на улице, и он на блестящем языке, не прерывая дыхания, начинает говорить длинными фразами так вольно и славно, что волосы на голове шевелятся. Так и льется: "Либерта, волонта..." Тогда меня это потрясло.
А сейчас смотрю иногда советское телевидение: старшее поколение выкает, мыкает, выходит сопляк и излагает с начала до конца, со всеми знаками препинания и дыхание берет там, где точно. И так это радостно. В России ведь процесс исторический очень припозднился, крепостное право отменили только 1861 году, значит революцию делали дети и внуки крепостных, выросшие с привычкой к насилию. Вспомните, как Горького дед лупил розгой по субботам. Насилие было нормальной частью жизни. А здесь все было раньше, и голову отрубили раньше. Эти триста лет очень важны в культурном контексте. Конечно, теперь в России все пойдет быстрей, как у японцев, потому что есть готовые модели.
Я. Сева, в чем разница политических подходов русского и англичанина?
Сева. Посмотрите на английскую архитектуру, вы все поймете. Приватность во всем. Маленькое, дешевенькое если средства позволяют, но лучше, конечно, на пятнадцати акрах с собственным озером и подъездом - но только свое. Чтоб ни с кем не нужно было жить вместе. Совершенно антикоммунальная культура. Посмотрите на русского: община, сходка, соборность, вече, колхоз и т.д. Мы привыкли жить коллективом. За счет этого у нас и чувство локтя и чувство юмора другие. Англичане в принципе друг другу не доверяют, чтоб стать приятелем англичанину нужно очень много лет. С другой стороны они очень терпимы, они обожают экзотику, тогда как русские в массе ненавидят чужака. В Лондоне чувствуешь себя гражданином мира.
Я. Сева, а если сравнивать Англию и Америку?
Сева. Америка также изолирована от мира психологически, как и мы. Ведь мир она воспринимает как "то, что не Америка". В этом смысле она, как какая-нибудь Омская область. У меня к Америке огромное предубеждение. На карте Америка вроде не такая большая, чуть больше нашей европейской части, но мы забываем о том, что Советский Союз на сорок процентов состоит из вечной мерзлоты. Там жить нельзя. Так что получается, что в Америке население поменьше, а жизненное пространство огромно и совершенно замкнуто на самое себя. А потом - молодая нация, чудовищно плохое образование, малоинтеллигентный стиль жизни.
Сегодня раскроются границы и попрет наш русский безрюкзачный турист, такой котик промысловый. Народ наш изобретательный, очень импровизационный, вырос по методу холодного воспитания телят: куда не поедешь - везде теплее. И публика наша образованная, особенно которая образованная. У нас ведь нет классического образования, зато есть техническое, и очень все соображают в электричестве, что вызывает в Англии огромный восторг. Здесь ведь все гуманитарии. До сих пор считается, что техническое образование - это для детей рабочих. Уважающий себя человек в инженеры не пойдет никогда. Идеал - это, конечно, адвокат, политик, человек, блестяще выражающий свои мысли, цитирующий, начитанный, сдержанный. По моей теории наши технари должны местные пустоты и заполнить.
Я. Сева, ведь говоря "мы, у нас, наше" вы ни разу не подразумевали Англию...
Сева. Конечно, я - английский гражданин и на верность присягал королеве, и паспорт, но сами понимаете... Русская эмиграция - это миф. Какие-то осколки первой волны, все эти Гагарины, Толстые, которые до сих пор сводят счеты. Звонит мне одна: "Знаете Толстых? Они везде ходят и говорят, что они - графы! Они - не графы вовсе!" А сама, княгиня, хотя работала всю жизнь продавщицей, последний раз книжку читала пятьдесят лет тому назад. В общем, кукольный театр. Есть немного второй волны, целые районы украинцев на Севере, которые, вообще, не смешиваются: так и живут "вулочками". Таких как я - единицы. Что бы я делал, если бы не уехал? Я бы работал агентом инфлота, а в свободное время играл бы на саксофоне то, что я хочу. Я был бы, видимо, человеком несчастным. Так что я благодарен эмиграции за то, что она дала мне возможность заняться любительством в новой области, и этим любительством заниматься профессионально. Но это именно мой случай, и только мой.
Я. Сева, англичане имеют хобби, как экологические ниши в напряженной холодной жизни, есть ли у вас хобби?
Сева. Одна известная балерина, сраженная русским обедом, приготовленным моей английской женой, уговорила мужа-миллионера, чтобы мы с Карен написали книгу о русской кухне. В результате, вот у нас на компьютере лежит рукопись, скоро мы сдаем ее. Это, конечно, адаптация для местных условий, поэтому ее должна была писать англичанка. Здесь из-за разницы климатических условий и энергетической отдачи едят во много раз меньше вы, наверное, это на себе почувствовали. Все наши рецепты и порции пришлось уменьшать и утоньшать.Вот, например, приходит к нам в гости один профессор мы ему подаем гречневую кашу в лучшем виде, он застыл и говорит: "Это же корм для животных!" А теперь, как специалист по кулинарии, я хочу произнести речь в защиту макарон. В нашей стране происходит чудовищное надругательство над макаронами, и я, как человек, живший в Италии и понявший макаронную культуру, хочу спасти ее от русской дискредитации. Сейчас много говорят об освобождении личности, демократизации, многопартийности и никто не говорит о повышении качества жизни, а это на низово-бытовом уровне, на каждодневном понимании бытия - самое главное. Собственно это - единственное, чего добился капитализм. А качество жизни складывается из мелочей. Мы привыкли относиться к макаронам, как к чему-то, связанному с армейско-пионерско-лагерной столовой. Только в Италии я понял, как важно макароны не переваривать - это целое искусство, когда стоит повар и, сдвинув брови, пробует макароны. Готовые макароны, как бы еще твердые, но уже мягкие; они сварены "альденте", то есть "на зубок", я не побоялся бы сравнить их с грудью молодой женщины. Макароны в Италии варят от восьми до четырнадцати минут.
Макароны, вермишель - это все итальянские фамилии фабрикантов, придумавших свой сорт. Господа Макарони, Вермичелли, Фузили, Равиоли - создатели культуры под общим названием "паста". На моих глазах однажды произошло столкновение двух культур: культуры нашей, маннокашной-пионерской и "паста". Я наблюдал это, когда приехавший из Ленинграда эмигрант подрабатывал в местном ресторане на мытье посуды. Когда начался обед, ему принесли спагетти и спрашивают, какой тебе соус. Он говорит: мне этого не надо, дайте молочка и сахара. Залил все это молоком, посыпал сахаром и размял ложкой, а потом уплел на глазах у изумленных итальянцев. Клянусь вам, что остановились все рестораны на улице, потому что народ сбежался посмотреть на него, у некоторых в глазах стояли слезы жалости. Такого в Италии за двести пятьдесят лет производства макарон не видели. Правильно сваренные макароны с обыкновенным маслом и тертым сыром поднимут качество жизни гораздо выше, чем вся бесформенная идейная сторона перестройки, и это касается не только макарон. Приятного аппетита!