arbatovagidepar (arbatovagidepar) wrote,
arbatovagidepar
arbatovagidepar

Categories:

Александр Шаталов

Живя в таком сложном городе и в таком сложном ритме, мы только на похоронах складываем полный пазл о людях, с которыми общались полжизни. Потому что обмениваемся информацией на бегу, в сетях и недоговариваем столько же, сколько домысливаем. И вчера на прощании я узнала о Саше Шаталове больше, чем за десятилетия общения. Мы познакомились в лохматом году в расписном буфете ЦДЛ, где шла неистовая богемная жизнь до последнего прочитанного стиха, до последней чашки кофе, до последней рюмки водки и до последнего посетителя. Потом мы пересеклись на телевидении, где оба работали, а визиты в его программу «Графоман» стали продолжением нашей болтовни за столиками ЦДЛ. Камера не мешала, нас прерывал только Сашин эксклюзивный жест, отправляющий макулатурные издания в корзину. Я говорила, представь себя на месте этих авторов, а он со смехом отвечал, что каждый автор когда-то был на их месте. Параллельно телевидению мы несколько раз в неделю пересекались в «бессмысленной и беспощадной» светской жизни девяностых, на всех этих презентациях, приёмах, раутах, премьерах, казиношных шоу и ещё, бог знает, чём, куда постсоветская богема вырвалась из тоталитарного заточения. Когда я стала сопредседателем «Партии прав человека», а Саша оказался среди её «попутчиков», мы пересеклись в политике, и пришлось спорить и вместе разруливать чрезвычайные конфликты с присосавшимися к партии подонками, одного из которых я вчера наблюдала на прощании. С тех пор, как Саша поселился на Арбате, напротив дома, в котором с 1919-м года жили мой прадед с прабабкой, и где в 1977 году родились мои сыновья, мы назначили друг друга виртуальными соседями. Все фотки из Сашиного окна упирались в мой дом, и главной из наших тем стал отчаянно любимый Арбат. Тем более, что Саша не менее отчаянно любил свой дом, не менее отчаянно ненавидел принципы городского управления жилой собственностью и конвертировал эти чувства в работу Председателем правления "ТСЖ". Потом в его доме открылся аюрведический салон, куда я бодро ходила и заразила его этим. Саша говорил, зайди после массажа на чай. А я отвечала, не могу, я после массажа как шпрота в масле и жажду дойти до такси и собственного душа. И ни разу и не поднялась в его квартиру, считая наши отношения многолетними родственными, но «клубными». Массы знакомых нам слишком много, они зависают и становятся хронофагами, массы знакомых нам слишком мало, и их приходится выковыривать из раковины. А у Саши был идеальный коммуникативный слух и такт, он филигранно точно говорил, когда надо, а когда надо молчал или умалчивал. Он имел абсолютное чувство формата не только в области литературы и изобразительного искусства, но и в области общения. При этом был законченный эстет, и при встрече успевал отметить любую удачную вытачку и пуговку на кофточке, любой удачный оттенок нового цвета волос. А там, где не было возможности сказать об этом вслух, делал это глазами. Мы прощались с Сашей в малом зале ЦДЛ, где некоторое количество лет назад устраивали вдвоём хай на липовых выборах руководства Союза Писателей Москвы, когда для голосования был предложен единственный кандидат. Всему залу это было по фигу, орали только мы. И меня поразило насколько жестким и нереклонным бывает Саша, который представлялся до этого нежным «облаком в штанах». Однажды и я на него орала. Это было, когда рассказал, что заключил брак с нашей парижской эмигранткой, о которой я знала много интересного. Я орала как старшая сестра, хотя мы одногодки, а Саша оправдывался. А потом судился с ней. Меня поразила его доверчивость, ведь он знал парижскую тусовку всяко лучше меня. Но он жил как пел, хотя за спиной этого пения успевал сворачивать издательские и киношные горы. На прощании Сашу называли европейцем, но он был не европейцем, а гражданином мира. Европа годилась ему «по службе», а по любви была «Азия», и он мог часами говорить о странах индуизма и буддизма, обожал даже Турцию и Стамбул. И успешно отрабатывая комфортную карму эстетствующего наблюдателя, чередовал её с неблагодарной кармой пашущего гуманиста-просветителя. Одно незаметно перетекало у него в другое, но оба эти амплуа конструировали социальный идеал человека новой культурной среды, который не только выдавливает из себя совка, но и освещает эту среду легкостью, свободой, пластичностью, драйвом, гурманством и гедонизмом. Саша был во всех смыслах символом «нового времени», пропагандирующим героев нового времени в литературе и живописи, и он не только понимал это новое время как культуролог, но изящно и непреклонно толкал его вперед. И мне ни секунды не верится, что, бродя по центру, я больше никогда не встречу его, не увижу его улыбку и не услышу его теплый голос… На прощании его красавица-дочь, сказала, насколько важно всё делать вовремя. Но Саша был настолько воздушным, уместным и праздничным в любом контексте, что не оставил чувства вины за несделанное для него вовремя. Он даже скрыл свою болезнь, чтобы никого не огорчать. Если бы мог, думаю, скрыл бы и свою смерть...
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment